Обычно Токио не умел молчать.

Шумный и живой даже ночью он продолжал жить: шуршали шины по мокрому асфальту, гудели автоматы, за стенами квартир спорили и смеялись люди, играла музыка и кино в телевизорах, где-то проходил поезд метро, которым весь город был изрисован, словно ребёнок водил карандашами по бумаге, не слишком задаваясь вопросом, а что он, собственно, делает. Город никогда не засыпал окончательно, он лишь ненадолго прикрывал глаза, что бы утром снова выплеснуть на улицы толпы спешащих на работу людей.

Но теперь он молчал.

Особенно район вокруг парка Инокасира, который эвакуировали несколько дней назад. Официальные объяснения менялись слишком часто, чтобы им можно было верить: авария на энергосетях, неизвестное атмосферное явление, опасность радиационного заражения. Впрочем, дыру в небе никто замаскировать бы и не смог, так что все официальные источники просто ломали комедию, пытаясь сохранить лицо и не дать панике захватить хрупкие умы горожан.

Опустевшие дома стояли так, как их покинули: где-то остались открыты окна, и едва уловимый ветерок играл брошенной на произвол судьбы занавеской. На некоторых балконах ещё сушилось бельё, забытое хозяевами. У магазина напротив автобусной остановки продолжала мигать вывеска, хотя электричество в квартале отключили. В автомате с напитками иногда загорался экран, показывая пустую строку вместо цен.

А над всем этим висело небо.

И оно было неправильным.

Там, где должно было быть обычное июльское ночное небо, сквозь облака проступала огромная, едва различимая структура. Не звезда. Не облако. Не портал в привычном понимании.

Что-то по ту сторону пространства.

Чёрный провал с рваными краями, то уходящими в кроваво-красный, то в фиолетовый, то сливающийся с местным голубым небом. Край портала то был до ужаса чётким с контурами и видимыми линиями, то расплывался как марево над асфальтом на жаре. Иногда в глубине него вспыхивали далёкие точки света. Они двигались слишком медленно для звёзд и слишком закономерно для случайных отблесков. Иногда там пролетали кометы, осколки, что-то отдалённо напоминающее планеты, случайно двигающиеся мимо камеры, как рыбы иногда проплывают мимо стенки аквариума.

Разрыв больше не шумел. Он просто был. Но от него иногда становилось холодно.

Даже сейчас, в разгар японского лета, на стёклах домов появлялись крошечные островки инея. Лужи покрывались тончайшей коркой льда, которая исчезала через несколько секунд. На листьях клёнов и гинкго проступали капли воды, похожие на росу, хотя воздух оставался сухим.

Парк Инокасира тоже изменился. Его дорожки заросли мокрой листвой. Фонари работали через один, а их свет почему-то казался зеленоватым и слишком слабым. Лебединое озеро застыло почти неподвижно. Ни ветра, ни ряби. Только иногда по поверхности воды расходились круги, хотя ничего в неё не падало.

В глубине парка время от времени слышался детский смех. Всегда один и тот же. Короткий, далёкий, словно запись, которую кто-то случайно включил в пустом помещении. А потом вновь становилось тихо.

На границе парка сохранился жилой квартал. И один дом в нём особенно упрямо продолжал изображать нормальную жизнь. Дом семьи Сато. Снаружи он почти ничем не отличался от соседних. Два этажа, узкая веранда, небольшой садик, велосипед у стены. На кухонном окне висела занавеска с выцветшим рисунком. В прихожей в ряд стояли детские туфли. Слишком обычный дом для места, из которого бежали почти все.

В окне первого этажа горел свет, а за стеклом женщина накрывала на стол.