[indent] Сон начался там, где заканчивалась её обычная жизнь — на грани между днём и ночью, между реальностью и грёзой.
[indent] Усаги крутилась в постели, намертво вцепившись в подушку, которую сгоряча окрестила «предательским замком из учебников». «Мамо-тян… — мысленно хныкала она, зарывшись лицом в холодную наволочку. — Несправедливо. Совсем несправедливо». Она представляла, как он сидит за столом, озарённый холодным сиянием монитора, таким же далёким и недоступным, как луна в ночи. Ей хотелось, чтобы он был здесь, чтобы его тепло разгоняло ночной холод и тишину, чтобы его дыхание было ритмом, под который так сладко засыпается. Ведь у них наконец-то спокойная жизнь, битвы отступили, и вообще сейчас лето! Кто учится летом?! Но вместо тёплых объятий возлюбленного её укладывала спать лишь упрямая мысль, что он переутомится, что ему нужен отдых, и что её капризы сейчас — последнее, что ему нужно, хоть она и позволила себе подёргать его за рукав с надутыми губками, предпринимая последнюю попытку забрать его с собой в теплоту постели, перед тем как уйти.
[indent] С этими недетскими, усталыми мыслями она и провалилась в забытье, как камень в тёплую, густую воду. Но сон пришёл не сразу. Сначала её мысли метались от обиды и непонимания, до сочувствия и жаления бойфренда, которые сменились саможалением, а затем снова выходили на новый круг. Потом наст ступила просто тьма, уютная и бархатистая, пахнущая кондиционером для белья. потом явился сад. Не земной парк с сакурами и скамейками, а сад из другого времени, из снов, что принадлежали не совсем ей, но жили в её душе. Серебряные деревья простирали к небу тонкие ветви из жидкого жемчуга, усыпанные хрустальными цветами, что звенели на ветру, будто стеклянные колокольчики. Фонтаны пели воду, что была чище света, и падение каждой капли было нотой, а по мраморным дорожкам, казалось, только что прошла чья-то тень в длинных, струящихся снежно-белых одеждах. Она стояла там, посреди этого немыслимого магического великолепия, и сердце её пело в унисон с этим миром. Это было её место. Её покой. Её наследие. Здесь не было страха, не было слёз, не было груза короны, что ждала её в будущем. Была лишь безмятежная, совершенная гармония.
[indent] Вдруг небо начало меняться. Оно не потемнело и не вспыхнуло. Оно просто… состарилось. Перламутр неба потускнел, покрылся морщинами, будто высохший лист. Огромная голубо-зелёная планета, извечно висевшая исполинским стражем над куполом дворца куда-то исчезла, а сквозь эту увядающую плёнку проступили чужие светила. Они были не того цвета — не золотые, не серебряные, не голубые. Они были цвета ржавчины, ядовитой зелени и высохшей крови. И они двигались. Не плыли по своим небесным рекам, а дёргались, как марионетки на нитках, выписывая на небосводе судорожные, несовершенные круги. Их танец был хаотичным и пугающим, лишённым всякой музыки сфер.
[indent] Земля под её ногами вздохнула — долгим, предсмертным стоном. Хрустальные цветы разлетелись в пыль. Серебряные деревья с треском падали, рассыпаясь на осколки, которые тут же чернели. Дорожки под ногами поползли, разрываясь на части. Усаги попыталась крикнуть, но звук застрял в горле, поглощённый нарастающим гулом.
[indent] Она оглянулась, ища спасения, и увидела его. Мамору. Он стоял недалеко, его высокая фигура была якорем в этом безумии. Но его лицо было искажено болью, которую она чувствовала своей кожей. Он протянул к ней руку, и в момент соприкосновения их рук мир под ними рассыпался окончательно. «Что это? Почему кошмар падения Серебряного Тысячелетия опять преследует меня?» — Думала Усаги, ошибочно предполагая, и притягивая себя к возлюбленному, пряча лицо в его груди. Пусть это сон, но его присутствие для неё важней всего, пусть это сон, но даже во сне его руки такие тёплые... И пусть они упадут хоть в бездну... Но никакого падения не было. Был мгновенный, оглушительный переход из чего-то — в ничто. Здания, земля, осколки сада — всё исчезло, оставив их вдвоём в абсолютной, беззвёздной пустоте. Они не падали, они просто висели в чёрном, безвоздушном пространстве, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни надежды. Холод проникал сквозь одежду, обжигая кожу ледяным огнём одиночества.
[indent] И тогда её взгляд, привыкший искать свет даже в самой густой тьме, увидел её, систему. Вернее, то, что от неё осталось. Две крохотные человеческие фигурки висели над полем космических руин. Там, где должны были плясать по своим орбитам планеты, плавали лишь бесформенные глыбы мёртвой материи. Одни напоминали разбитые яйца с вытекшей сквозь трещины окаменевшей желтковой сердцевиной. Другие — скомканные, истерзанные шары, пронзённые осколками собственных лун. Всё было окрашено в оттенки серого и тёмно-багрового, цвета застарелой крови и угасшего пепла. Ни вспышек, ни движения, ни намёка на жизнь. Только тишина. Тишина, что была громче любого грома, давящая, всепоглощающая, кричащая о тотальном конце.
[indent] И в самом сердце этого кладбища миров тускло мерцала, словно покрытая сажей, крошечная, почти потухшая звёздочка. Она не излучала свет, а лишь впитывала в себя последние крохи его, будто чёрная дыра отчаяния. Это был её могильный камень — тёмная, холодная точка, вокруг которой медленно вращались лишь тени и прах. Света от неё было столь мало, что даже на осколках планет не было явных переходов из света в тень, всё здесь уже было повергнуто во тьму.
— Б-Боже... что это? — только и смогла выдохнуть Усаги, прижимаясь к груди своего возлюбленного. — «Неужели... Это наше будущее..?» — вопрос застрял невысказанным внутри её рта, настолько была ужасна эта картина.

Подпись автора

[indent] Голос Мамору прорвал тишину, и Усаги дёрнулась, отшатнувшись в пустоте, будто у неё под ногами мог быть плотный пол. Он был единственным звуком во всём этом Ничто, и оттого казался чужим грубым вторжением. Но в следующее мгновение сознание настигло слух, и она узнала его. Этот низкий тембр, эта стойкость, пробивающаяся сквозь боль, были её пристанью во всех бурях. Мамо-тян. Он был здесь. Не призрак из её одинокого кошмара, а плоть и кровь, разделяющая с ней эту странную ледяную пытку.
«Это не сон?» — мысль пронеслась, холодная и отчётливая, как один из тех осколков, что вечно кружили в безвоздушной мгле перед её глазами. Ощущение его руки, твёрдой и реальной, на её спине, его дыхание, которое она чувствовала сквозь ткань пижамы — всё это было слишком весомо, слишком осязаемо для миража. Это была иная реальность, в которую их ввергли силой, и они плавали в ней, как две пылинки в густой смоле.
[indent] И тогда её взгляд, уже не беглый, а пристальный, полный ужасающего понимания, утонул в панораме распада. Система Тау. Название, обронённое им, упало в сознание и проросло корнями воспоминаний. Да, она видела это место. Мельком, на краю зрения, когда бросалась в кипящее сердце бури, гонимая одной-единственной мыслью — спасти Хотару. Тогда это было море бушующей энергии, вихрь, сотканный из гнева Фараона-90. Она не видела последствий. Не видела этой финальной, безмолвной стадии. Этой вечной мерзлоты, в которую превратился целый космос.
[indent] И вина нахлынула, тёмная и тягучая, как та смола. Она не спасла их. Она, Принцесса Серенити, носительница Серебряного Кристалла, чья сила должна нести жизнь и надежду, позволила этому случиться. Она остановила Фараона, спасла своих, но целая чужая система, планеты, миллиарды возможных жизней — всё это было принесено в жертву и обращено в прах... во имя их жизней..? И теперь этот прах смотрел на неё пустыми глазницами мёртвых миров.
— Я... я не смогла... — прошептала она, и голос её прозвучал хрипло и неестественно громко в абсолютной тишине. Слёзы, горячие и бесполезные, выступили на глазах, но не скатились вниз, а повисли в невесомости крошечными сферами, отражая в себе угасшую звезду. «Я должна была... сделать что-то ещё...»
[indent] Его объятия внезапно сжались, став почти болезненными, стальными тисками, вырывающими её из пучины самоистязания. Ощущения были реальными, якорем. И в ответ её собственные руки, движимые инстинктом, что был древнее любого разума, обвили его с той же силой. Она впилась пальцами в ткань его рубашки, не чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться, сомкнуть их в единое целое, в некую малую крепость против вселенского небытия. «Я здесь. Мы вместе.» Это был её безмолвный ответ, переданный через напряжение мышц, через стук сердца, что она чувствовала в своей груди. Всё будет хорошо, пока они не отпускают друг друга.
[indent] А потом он произнёс слова, от которых кровь застыла в жилах окончательно, и волна нового, животного страха накатила на неё, смывая остатки прежней вины. Не её прошлые ошибки были важны сейчас, а их настоящее. Он был ранен. Он принял на себя первый удар. С тихим всхлипом, полным обречённой нежности, она прижалась к нему ещё сильнее, будто могла своей хрупкостью закрыть его от тлетворного дыхания погибшей системы, впитать в себя ту боль, что разрывала его изнутри. Она чувствовала холод, исходящий от него, тот самый леденящий холод смерти, что веял от этих обломков.
[indent] И в этом жесте, в этом отчаянном прикосновении, рождалось новое понимание. Это не было простым воспоминанием. Это была агония, которая длилась. И она, как принцесса, связанная узами долга с самой тканью мироздания, и он, как принц, чья душа была сшита с живой Землёй, слышали её предсмертный хрип. Они не просто видели мёртвую систему. Они чувствовали её последний, незавершённый вздох. И этот вздох нёс с собой нечто чужеродное, тёмное и голодное, что уже протягивало свои щупальца к их родному дому.
[indent] Его слова повисли в ледяной пустоте, тяжёлые и окончательные. Разрывается поле Земли. Усаги прижалась к нему с такой силой, будто могла физически удержать его душу от распада, впитать в себя эту ужасающую информацию через кожу. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Этот холод, эта тишина, это вселенское кладбище — всё это было не просто видением. Это было предупреждение. Призыв о помощи, переданный агонией умирающего космоса.
[indent] И в ответ на её отчаянное молчание, её попытку просто быть с ним в этом ничто, реальность снова изменилась.
[indent] Не было вспышки. Был стремительный, тошнотворный сдвиг, словно их двоих протащило сквозь игольное ухо мироздания. Один миг — и мёртвые угли планет, зловещая чернота дыры, давящая тишина. Следующий — и они стояли на твёрдой, прохладной поверхности, под странным, сиреневым небом, по которому плыли зелёные сполохи, словно светящиеся медузы.
[indent] Город. Но не Токио. Это был город из снов и кошмаров одновременно. Тонкие башни, стремившиеся к небу, были выточены из тёмного, почти чёрного стекла или отполированного металла, и они искрились отражениями чужого, болезненного неба. Между ними парили транспортные средства, бесшумные и изящные. Всё дышало технологией, превосходящей всё, что она знала, причудливо одетые немногочисленные люди сновали тут и там.
— Мамо...тян... — прошептала она, — Что это?

Подпись автора